Политика есть искусство возможного

Сначала была притча

Дорогой читатель, если вы начали знакомство с этой статьей, остановитесь и сделайте вот что. Достаньте где-нибудь, хоть в Вебе, два текста, две сказки — Гофмановского Щелкунчика и Шарль-Перровскую Золушку. Поверьте, так нам будет увлекательнее! Но сможете читать далее. Я уверен, что после этой статьи вы непременно их перечитаете.

Лаконичный анализ сказки — это особенный, новый жанр. Смысл существования этого жанра слаб и ненадежен — писатель, давай лучше новейшую сказку, для чего рассматривать уже сделанную? Детям охото новейшую! Но малыши растут, становятся взрослыми, как отыскать тропинку вспять, в сказку и в детство?

Считается, что сонм прочитанных, услышанных в детстве сказок помогает оформить, образовать социальную оболочку, структурировать скелет личности. Если так, то, может быть, читая и анализируя сказки, мы получаем одну из способностей выяснить себя, познакомиться, извините, со своим скелетом?

Но почему жанр анализа сказок привлекателен? Поэтому, что создатель анализа, предчувствуя свою мощь, силу разума и собственной свободной (в рамках приличий, установленных, снова же, им самим) мысли, предвкушает воздействие этой математической производной от сказочного текста на взрослого читателя. Как снег, как селевой поток с гор падает одичавшая психоаналитическая идея на голову ничего не подозревающего взрослого человека.

Самым продуктивным языком толкования сказок и снов является язык одичавшего психоанализа. Конкретно в его глубинных и скабрезных свойствах содержится привлекательность аналитического текста о притче, а если есть возможность познакомиться с несказочной жизнью создателя, то открываются еще больше достойные внимания познания о связях обыденной жизни и сказки, яви и сна.

Щелкунчик

Притча развивается так: был мальчишка, его заколдовали в инструмент для раскалывания орехов, подарили на рождество, и позже — сломали. Заколдовывали его некоторые мыши во главе с многоглавым владыкой, а поточнее, с царицой Мышильдой. Сломал щелкунчика братик главной героини, подсовывая самые твердые орешки. Позже был некоторый кульминационный момент: щелкунчика полюбила девченка, а любовь — средство спасительное, и появилась опасность расколдовывания игрушки-инструмента назад в теплокровного человека, и мыши дали последний бой. Но игрушки выиграли его, и щелкунчик повернулся царевичем, и стали они совместно с той девочкой-принцессой жить, и на этом притче конец.

Естественно, одичавший психоанализ* (без соответственного образования и супервизии) этой сказки продуктивен, и вот его результаты. Не читая Проппа, стыдно не знакомясь с новыми веяниями в психоанализе, коими богат 20 век, другими словами, пользуясь старенькыми инструментами, мы можем созидать, что был ребенок, мальчишка. И вдруг, повинуясь законам природы, он в половом отношении созрел. У него появились отвратительные желания — мыши. Они живут под полом, другими словами, в подсознании, они не заметны. То, что они живут под полом, этаким двусмысленным словом, наталкивает на идея, что мы на правильном пути.

И невинного мальчугана как подменили, как заколдовали, превратив в инструмент для раскалывания орехов: он стал вести довольно бурную сексапильную жизнь, и орешки, которые щелкал этот фаллический инструмент — это различные дамы, которые встречались на пути ненасытного героя. Безобразный автоматический фаллос, в этом случае, не имеет дела к власти, он — только инструмент для вереницы совокуплений. Самое главное желание, встречаемое нами в роли Мышиного короля, имеет несколько голов, и оно, в общем, полоумное. Ему так и не судьба реализоваться, так как оно символизирует соитие сходу со многими дамами. Это было по каким-то причинам, не зависящим от создателя этих строк, нереально. И все здесь.

Щелкунчик на собственном долгом и неспокойном пути сломался, другими словами — растерял потенцию. Он стал рождественской игрушкой, статичной по собственной сущности, одной посреди многих таких же недвижных и нефункциональных, слабеньких персонажей, но только до поры, до времени. «Где эта девченка?» И вот, она возникает, готовая полюбить заколдованную игрушку только поэтому, что она неопасна для нее, импотентна. Сумасшедшие желания окрысиваются: как, мы имели власть над этим инвентарем, довели его до ручки, а сейчас на горизонте возникает реальный теплый человек, который, того и гляди, расколдует щелкунчика, и всей вакханалии конец!

Все игрушечное воинство, символизирующее социум, идет в атаку на мир тварей, живущих в безотчетном, и одолевает. Сейчас герой стал всеполноценным членом общества, он одержал победу над гнусными желаниями, и выступил в роли жениха, как того добивалось елочно-игрушечное окружение. Сейчас он взрослый, как уж позже шли его невротичные дела, о том сказочник умолчал. Возвратилась ли к нему потенция, нет ли — для социума важнее оболочка, брак. Который может быть зарегистрирован и предъявлен всему воинству. Черные желания побеждены светлым чувством принятия, берущим начало от материнской любви, которая только и способна возвратить реальную жизнь инструменту-автомату, очеловечить его. Вот так. А мы задумывались, что взрослая сексуальность растет без греха — не тут-то было. Что мы будем с этим делать?

Анализ вышел лаконичный — быстрее, он соответствует сценарию мульта, сама же притча несоизмеримо богаче и труднее. В ней существует два сказочных мира, один снутри другого, и анализ этих миров распространился бы на веcь выпуск журнальчика.

Отлично выписаны нравы брата и сестры, прямо как эталоны мужественности и женственности. Главная фигура поименована создателем как Дроссельмеер — крестный, и у него особенные дела с девченкой, главной героиней: с его стороны обожание, а с ее стороны — бинарная смесь омерзения и влечения. Не достаточно того, что дроссель — это элемент, регулирующий поток энергии, поток жизни, в собственном сказочном воплощении второго порядка (притча снутри сказки) он поначалу читает особенные книжки об чувствах, интуиции, другими словами, какие-то психические трактаты и находит в их метод расколдовывания сказочной принцессы методом раскалывания магического орешка зубами собственного племянника. А позже к тому же странствует в поисках этого крепкого ореха, ядро которого способно расколдовать принцессу, странствует 15 лет, пока принцесса не созреет. Позже находит этот орешек, но не в дальних странах, а кое-где под носом, в родном царстве. Естественно, Дроссельмейер — советник суда, представляет в притче интересы создателя Гофмана.

Кто в притче Повелитель? Супер-эго? Но ничто человеческое и психоаналитическое ему не чуждо. Вот один из «выпадающих» абзацев сказки, совсем никчемный исходя из убеждений текста, но принципиальный для анализа.

Смотрите, Повелитель, затеяв пир и поручив Царице готовить самые смачные колбасы, отчаливает на госсовет. Но когда он ощущает смачный запах, то бежит на кухню к царице и помешивает своим скипетром в золотом чане, до того времени, пока его напряжение не спадает, и он не находит себя способным возвратиться к муниципальным делам!

Весь напряженный сыр-бор вложенной сказки модерируется мышами, которые съедают практически все сало, созданное для колбасного пира. Мне кажется очень символичным этот момент. Сало — это метафора сексапильной энергии, есть ведь сальные, скабрезные шуточки, которые «ниже пояса». Итак вот, вправду, сало — это источник энергии, которым питаются грызуны-желания, который употребляется также для их приманки и следующей экзекуции. Итак, эта притча не ересь, а истинное торжество фрейдизма — наилучшей метафоры для либидо, чем сало, создателю и придумать-то было нереально. Как вам нравятся всепроникающие грызуны-желания?

Притча самым основным своим сновидным свойством имеет сгущение, по-фрейдовски это значит многослойность смыслов, вероятную многозначность толкования сказочного текста, затрагивающего сходу несколько духовных задач либо конфликтов. При всем этом, дорогой читатель, текст хоть какого анализа отражает, в большей мере, личность аналитика, чем создателя сказки… Так что, Гофман, естественно, ни в чем же не повинет.

Золушка

Огромное количество сказок не поддаются истолкованию с внедрением взламывающих, ну и более тонких психоаналитических инструментов, и на помощь, как бы, могут придти инструменты других психологий. И сами эти инструменты, и продукт их внедрения не настолько интересны, как психоанализ. А если притча имеет своим сюжетом какую-нибудь мораль, обрисовывает и закрепляет нормы общественного поведения в неокрепшем детском уме, то это не совершенно уже притча, это больше — басня. Как у Крылова. Ну, скажем, как вы станете толковать басню о Стрекозе, которая «все пела»? Ничего в психоаналитическом языке нет для составления цельного анализа басни, и появляются только отдельные аналитические мозаичные островки, ну, к примеру, типа импульсивности стрекозы, ювенильно не способной отложить свои желания и заняться заднепроходным собиранием припасов на зиму и подготовкой к спячке, другими словами — символической погибели. Но это мое предположение, другой создатель, может быть, управится и с этой задачей.

В притче «Золушка» девченка живет в семье, в какой мама, рано погибшая, заменена мачехой, у нее есть свои малыши. Золушка симпатичная, привлекательная, а ее нареченные сестры-конкурентки уродливы: а какими они, чужие, еще могут казаться Золушке? Властью в золушкином сценарии обладает мачеха, которая принуждает сублимировать желания в никчемную активность домашних дел. Золушка все таки находит для себя (внутри себя) волшебницу Фею, которая помогает ей обрести атрибуты сексапильной привлекательности и отправиться на бал, чтоб воплотить желания в несублимированном виде, как то велит Природа.

Как и положено, в обстановке бала, царевич влюбляется. Но власть Феи кончается, кончается сон. Наступает время власти Мачехи.

Царевич, совсем влюбившись, производит поиск потерянной им Золушки по оставленному ей второпях женскому символу — хрустальной туфельке. Метод поиска смотрится странноватым: казалось бы, в этой узенькой туфельке, так приглянувшейся царевичу, место конкретно его ноге, но он носится по окружении, отыскивает ее обладательницу методом примеривания. Создатель назойливо маскирует, прячет от нас сущность туфельки, как дамского знака. Потому примеривание производят особые уполномоченные люди. По другому бы Царевич, осуществлявший примеривание без помощи других, показался бы взрослому читателю реальным сексапильным маньяком.

Родной отец в притчах, где действует Мачеха — очень слабенькая, неактивная фигура, это очень удивительно. Но если б в этой семье отец имел свое суровое воздействие и власть, то этой сказки бы просто не было: он бы уж точно повел эдипово развитие Золушки в правильном русле и, не считая того, установил бы равные права и обязанности для всех малышей в семье.

Более солидные аналитические заметки о Золушке фокусируются на том, что Мачеха — это «злая» мать, а неродные сестры — по сути родные, и что основная задачка Золушки — принять (вовнутрь) сиблинговую конкурентнсть, сохранив свою доброту. Но мы то с вами смотрим, как размеренна и гармонична Золушка после собственного первого бала, как добра она к своим сестрам…

В реальной несказочной жизни мелкие мальчишка и девченка лаского и увлеченно играют совместно. Мать девченки уводит ее домой… Девченка рыдает… Мальчишка внимательно глядит им вослед…

Сказочная патология

Ушлые аналитики задели очень многих произведений. Пострадала даже невинная притча про Колобка, с которой начинается наше знакомство со сказочными мирами. Притча всегда сновидна, и в ней действует ряд персонажей, при этом часть из их — внутренние, их можно представить, как субличности создателя либо инстанции, части его души, носители определенных соответствующих параметров. Более лихие аналитики считают, что все персонажи сказки снутри, либо что все они архетипы. Как говорится, Юнг им арбитр.

Ребенок знакомится поначалу с ординарными притчами, самыми старыми и народными. В их выслеживается определенная, математически четкая программирующая структура, облеченная в одежки метафор. Мне повстречалась научная работа, в какой создатель (Н. В. Стекольникова) подтверждает родство структуры языка этих сказок с компьютерными языками программирования. Таким макаром, осуществляется передача опыта прошлых поколений, инсталлируется первичная логическая матрица, при помощи которой ребенок получает действующие средства для жизни — способность к абстрактным операциям, к системному мышлению.

Выразительные средства сказки родственны как народной традиции заговоров-заклинаний, так и Эриксоновскому гипнозу: выполнение сказки вызывает у слушателя, у малыша трансовое состояние. Социальные сказки и басни, к которым относится, к примеру, Буратино на российском языке в пересказе Толстого, и подобные тексты отражают дела богатых и бедных, слабеньких и сильных, хороших и злых сил в обществе. Эти тексты способны дать толчок к усвоению методов дела малыша к ценностям общества, образуют первичные моральные структуры и отвечают на вопросы, что считать хорошем, а что — злом. А главное — что с ними делать далее.

Считается, что ребенок непременно переживает сказку, ассоциируя себя с одним из сказочных персонажей. Если ваше чадо выбирает для себя героев отрицательных, не беспокойтесь, это нормально. Может быть, он этим утверждает свою активную позицию по отношению к окружающему миру, ведь конкретно отрицательные герои принуждают двигаться мир сказки, служат сказочным мотором.

Но, если ребенок всегда сравнивает себя с отрицательным героем, стоит задуматься: не очень ли силён пресс воспитания в вашей семье?

По мере взросления сказки становятся все богаче и труднее. Чудо всё изощрённее, конфликт добра и зла добивается всё большей температуры, накаляется добела.

Вот тут-то и появляется вопрос. А какие сказки могут быть полезны? Какие могут таить опасность для формирующейся детской души? Что такое патология сказки?

Ответ на этот вопрос вы сможете отыскать сами, только проявляйте наблюдательность. Вы сами сможете отложить в сторону текст, если притча не нравится вам либо вашему ребенку. Здесь есть только одно явное правило —мы читаем сказки деньком либо перед сном малыша. Мне кажется, что сонный ребенок беззащитен перед утонченным создателем. Те сказки, которые смотрятся, как Гофмановский Щелкунчик — это притча денька, дневное действие. Притча о Золушке настолько безвредна и добра, что годится для чтения на ночь.

Но, в любом случае, помните, что притча, которую вы читаете собственному ребенку, намного слабее по воздействию, чем та притча, которая составляет сущность жизни вашей семьи. Ну а мы хотим вам хорошей и удовлетворенной домашней сказки!